Ну хорошо, — согласился Рональд с товарищем, — пусть ларчик с наградным оружием открывается так просто. Но ты мне скажи: когда же генерал-майор Иванов успел и благодарность мне выразить, и о награде похлопотать, и к званию представить? Ведь я его впервые в глаза увидел утром 11 сентября. Ну, правда, почти весь тот день мы провели вместе. Потом я карты «поднимал» для его командиров. Утром 12-го пошли уже на штурм — автоматчиками командовал, на его танке сидел, потом вел рукопашный бой в финских траншеях, а его в тот миг и убили в самом Белоострове. Меня тогда контузило, только 14-го кое-как в Песочное добрался, генерала похоронить... Когда же он успел обо мне-то подумать?
— Он не о тебе одном подумать успел. Видно, чувствовал, что из этого боя не вернется. Штабиста вызвал, еще перед самой танковой атакой подписывал наградные и назначения. Сильный был генерал! Вот тут, верно, и тебя не забыл. За час до последнего своего боя!
* * *
ПНШ-2 всерьез решил брать шестиамбразурную...
Попыток атаковать ее с налета, нахрапом, к концу месяца уже насчитывалось до десятка. Финны защищали ее бдительно, активно, и надежды на авось обошлись нам в полсотни жизней. Требовались точные, терпеливые наблюдения, расчеты и немалая огневая сила. По Рональдовым предварительным данным, в доте находилось всегда не менее 9-10 человек, дежурные у амбразур сменялись не в одно время,. покидать дот, видимо, разрешалось лишь по одиночке, скрытым ходом сообщения. Запасы продуктов, снаряжения, медикаментов практически неисчерпаемы. Шестиметровой толщины стены уязвимы лишь для морской артиллерии или сухопутной тяжелой, РГК (резерва верховного командования).
Утром 25 сентября почва одеревенела от сильного заморозка. Бои на Белоостровском плацдарме шли уже чуть потише, наше контрнаступление выдыхалось, но поиски разведчиков, перестрелки, ночные диверсии в тылах и артиллерийские налеты на «передке» все еще сливались в одно ожесточенное, не всегда управляемое единой волей массовое действо. Порой стихийно вспыхивали местные стычки там, где оборонительные рубежи сближались слишком тесно, до какой-нибудь сотни метров. Тогда, как от соприкосновения проводов высокого напряжения, получалось короткое замыкание — с огнем, громом, криком: летели из окопа в окоп мины, а то даже гранаты с помощью самодельных катапульт или гранатометов, и еще пуще летели злобные возгласы и брань. Рональду казалось, что у финских солдат ненависть к русским сильнее, органичнее и непримиримее, чем у немецких.
Рональд оставил в своей землянке нового писаря — Сергея Ломовцева, в недавнем прошлом — студента. Его точно так же, как и Игорька-Ежичку взяли с первого курса: Ежичку — на Финскую, Сергея — на эту, Немецкую. Ежичка воевал уже второй год, Сергей — первый месяц. Что-то общее было между этими мальчишками, может, по причине неуловимого сходства Рональд и взял к себе Сергея. От Ежички пришло в полк сообщение о том, что мама и Федя живут теперь в Котуркуле, близ курорта Боровое. И пришло это сообщение утром 25 сентября, когда Рональд уже отправился в Третий батальон, к Иванову, обсудить план захвата шестиамбразурной...
Вдвоем с комбатом они пробирались к позиции второго взвода восьмой роты, сильно выдвинутой вперед. Оттуда, с запасного ротного НП можно было наблюдать за шестиамбразурной... Впоследствии эту бетонную точку прозвали «дот-миллионщик», имея в виду миллионные затраты то ли на ее постройку, то ли на ее штурм, а может, и миллион кубиков крови, из-за нее пролитой. Навстречу шла, а точнее ползла караульная смена. Рональду не понравилось, что солдаты чрезмерно опасливо относятся к беспорядочному огню противника — щелканью разрывных пуль, глухим взрывам мин, свисту осколков. А тут, как на грех, еще и знакомый, неприятный, прерывистый звук в осеннем небе — натужное дыхание авиамотора...
Немецкий самолет шел низко, курсом на север, казался очень большим. Бомбардировщик-«лапотник», пикирующий юнкерс-87 с его толстыми обтекателями колес шасси. Правда, похоже на лапти. Вероятно, идет из челночного полета, откуда-нибудь из-под Новгорода, клевал, должно быть, Ленинград, теперь близится к финской базе. Скорее всего пуст, отбомбился уже на маршруте. Но как панически испугались этого самолета караульные! Вжались в землю, попрятались по всем щелкам и кустикам, лишь бы не заметил, не спикировал, не вдарил бомбой!..
— Товарищ комбат-три! Старший лейтенант! Почему вооруженные солдаты прячутся от «лапотника»? Покажите им, как надо встречать таких гостей!
Пока Иванов поднимал людей с земли, Рональд и сам выскочил на открытую полянку, схватил из рук солдата карабин и послал вдогонку «Юнкерсу» две-три пули. Еще один бомбардировщик показался из-за растрепанных лесных верхушек.
— Взвод, слушай мою команду! — спокойно и уверенно приказывал Иванов. — Встать! По самолету тремя патронами, залпом! Огонь! Огонь! Огонь!
Люди кое-как привстали, подняли в небо винтовочки, беспорядочно тюкнули раз, два... И повеселели! Проводили воздушных фашистов недобрыми словами, взяли винтовки «наплечо!» и зашагали (уже не поползли!), слегка посмеиваясь, как будто приободренные. Поглядывали назад, на обоих офицеров, спокойно куривших под финскими пулями и осколками.
Бравада? Нет, не бравада! Приходилось учить людей, еще подчас вовсе не обстрелянных, военному хладнокровию, учить их «воевать с головой», помогать им преодолевать животный страх смерти, порой более опасный, чем сами пули, который парализует волю к сопротивлению, заставляет забыть, что в руках у тебя — винтовка.